Видео

Рекомендуемые

Популярные метки

Неведомое Средневековье: Город. Санитарно-гигиенические службы города

Страшные сказки о тотально немытом Средневековье, любви к грязи, блохам и прочим прелестям подобного же рода пришли к нам из XIX века.

Небольшое, но необходимое вступление

Надо сказать, что им отдавали должное даже крупные исследователи того времени, в частности Жюль Мишле, один из первых исследователей и издателей полного документального свода обоих процессов Девы Жанны.  Ничего удивительного в подобных выводах не было. Во-первых, в те времена материал, касающийся интересующего нас времени, был изучен далеко не в полной мере[1]; во-вторых, срабатывал вполне понятный психологический механизм. Дело в том, что в начале Нового времени (1550—1750 гг.) гигиена оказалась не в почете; простейшая логика подсказывала, что раньше, как видно, было ещё хуже. Хрестоматийный пример того, что умозрительные конструкции без поддержки документов и археологических свидетельств могут лишь завести в тупик.

Действительно, история не представляет собой подобия палки, гордо устремленной в небеса. За периодом относительного благополучия зачастую следует упадок и новый взлёт. Средневековье не было простой и понятной эпохой: сказочно-белой, как представляется любителям фентези, или столь же непроницаемо чёрной, как любила подавать её советская школа. В истории, наверное, в принципе своём не бывает простых времен. Давайте же проследим эволюцию санитарных служб от античного времени до зарождения нашей технологической эпохи.

Городской санитарный совет

Уборка улиц

Борьба с паразитами

Цирюльни

Герб цирюльного цеха — бритва и две пары ножниц. Небесный покровитель — Людовик Святой, земной — собственной персоной брадобрей короля, на которого и возлагалась обязанность разрешать споры между собратьями по ремеслу. Точное время возникновения цирюльного цеха неизвестно, однако, налоговые и прочие документы свидетельствуют, что в 1291 году в одном только Париже налоги взимались с 501 цирюльной лавки — и это не считая многочисленных уличных брадобреев, занимавшихся своим делом на рынках или просто, где придется — под открытым небом. По всей видимости, эта профессия была чисто мужской; цирюльное дело полагалось «вольным», попросту говоря, его легально мог исполнять любой, кто обязывался исправно платить налоги и располагал необходимым для того инвентарем.

Лавка цирюльника (фр. barbier, ср. фр. — mire или myre) привлекала внимание характерной вывеской; часто над дверью висел начищенный медный или оловянный тазик, ножницы, расческа, или иной объект, не оставлявший сомнения в том, чем занимается хозяин. Внутри небольшой каморки всегда находилась небольшая печь — железная или сложенная из камня, так как цирюльник постоянно должен был иметь под рукой запас горячей воды. В перечень обязательных инструментов, которые он должен был предъявить при открытии лавки входили бритвенный тазик, пинцет для волос (так как с античных времен и вплоть до настоящей эпохи эпиляция волос на теле полагалась необходимой для обоих полов), гребень, ножницы, полдюжины губок и головных повязок, и наконец, склянка «ароматной воды».

Цирюльник обслуживал исключительно мужчин. В его обязанности входило стричь и брить клиентов, подравнивать им бороды и усы, по необходимости завивать или красить волосы (Средневековье очень не любило седину, называя ее «покрывалом смерти»). Процедура бритья не менялась веками. Цирюльник наливал в тазик горячую воду, добавлял жидкое или превращенное в тонкую стружку мыло, рукой или губкой взбивал пену, энергично массировал лицо или голову клиента, мылил, и затем начинал орудовать бритвой. Надо сказать, что процедура была не из приятных. Дешевое мыло раздражало кожу, а дорогое было, соответсвенно, по карману далеко не каждому. Однако, горожане предпочитали стоически терпеть. Бороды и усы часто выходили из моды, к тому же церковь раз за разом напоминала, что растительность на лице мужчины сводит его к животному состоянию. Посему, цирюльная лавка не пустовала. Это было место, где постоянно толклись представители городского сословия, обмениваясь последними новостями и сплетнями. В провинции, где профессионалов было меньше, обязанности цирюльника зачастую брали на себя местные нотариусы. Правительство пыталось запретить подобное совмещение, однако добиться своего так и не смогло.

Постепенный процесс разделения светской и церковной сфер, привел к тому, что Толедский (633 г.) и Константинопольский (692 г.) под страхом лишения сана и доходов обязали как белое, так и черное духовенство быть постоянно чисто выбритыми (в противовес светской моде того времени, видевшей в бороде и усах признак «мужественности»). Кроме того, клирик обязан был носить коротко остриженные волосы и тонзуру, как обычно полагается, в память о терновом венце Христа; посему услуги цирюльника требовались постоянно. Но если белое духовенство могло наведаться к ближайшему брадобрею, епископские распоряжения обязывали каждый монастырь иметь собственного брата-цирюльника (а для крупных обителей — и нескольких), чтобы не вынуждать монахов изо дня в день окунаться в мирскую среду.

Епископы и кардиналы, а вслед за ними светские вельможи, также предпочитали иметь собственного цирюльника, обретавшегося в замке или дворце на правах слуги. Впрочем, кое-кому из брадобреев удавалось выслужить себе наследственное дворянство, а порой и высокое положене в государстве. Одним из таких счастливчиков стал некий Лабросс, добившийся доверия королей Филиппа Смелого и Людовика Святого. Документы того времени описывают его как человека вероломного, лживого и способного на любую подлость. Так или иначе, конец временщика был печален — интриган был пойман за руку и с позором изгнан из дворца. Еще один королевский брадобрей — Оливье де Дем, ставший при Людовике XI правой рукой короля и человеком для «деликатных» поручений, сумел получить не только должность при королевской особе, но и титулы графа Меленского, губернатора Сен-Квентина и т. д. — однако, вслед за своим предшественником, не избежал отставки и позора.

Что касается дамских мастеров, их не будет до XIV века. Бедные крестьянки или горожанки по необходимости должны были обходиться своими силами, что касается зажиточных слоев населения, уже в XI веке мы можем наблюдать рождение особой специализации — горничной (фр. chambrière) для укладки волос; по всей видимости, это было связано с усложнением женских причесок, отныне требовавших для себя специально подготовленных мастериц. И наконец, во времена Осени Средневековья, рождается профессия парикмахерш, обслуживавших клиенток на дому (фр. atourneresses).

Кроме собственно стрижки и бритья, цирюльник выполнял и несложные медицинские операции, причем в этом случае клиентами выступали как мужчины, так и женщины. Брадобрей обрабатывал раны и ожоги, накладывал повязки, лечил или удалял зубы, вправлял вывихи, вскрывал нарывы, и наконец, отворял кровь. Надо сказать, что подобные занятия вызывали неизменное возмущение врачебного сословия, не без оснований считавшего, что малообразованные парикмахеры отнимают у него хлеб. Результатом, кроме многовековой враждебности и соперничества обеих корпораций, стало множество тяжб в королевские суды, в результате чего в 1304 году цирюльикам запретили заниматься врачебной деятельностью, однако, под давление корпорации, власти пошли на уступки, и в 1373 году особым указом утвердили новую профессию — цирюльника-хирурга, имевшего право на ношение короткой мантии (в отличие от университетски образованных докторов, для которых знаком отличия полагалась длинная до пят одежда) — однако, усилиями врачебного сословия, цирюльники со временем были окончательно вытеснены из медицинской профессии. Однако, это случится уже в Новое время.

Прачечные

Общественные бани

Взгляд назад

Хорошо известно, что термы были частью повседневной жизни во всей обширной Римской империи. По сути дела, везде, где хотя бы на несколько десятков лет утверждался имперский орёл, почти сразу открывались банные заведения как для колонистов, так и для местных жителей, охотно использовавших новинку. Императорские термы были великолепны: так, убийца и тиран Каракалла, не прославившийся больше ничем, выстроил в Риме гигантские мраморные бани, украшенные резным орнаментом и множеством статуй, — настоящий шедевр архитектуры того времени. Да и прочие римские бани — монументальные здания с хитрой системой подачи холодной и горячей воды, бассейнами, портиками и целой армией обслуживающего персонала — представляли собой незабываемое зрелище для любого путешественника.

Сложно ответить на вопрос, как относились к мытью ранние христиане — крошечная кучка бедняков, по ночам тайно молившаяся в катакомбах Присциллы, — так как от этого времени, сколь то известно авторам, до нас не дошло документальных свидетельств, принадлежавших адептам новой религии. Однако можно сказать наверняка, что в первые десятилетия существования христианства в его среде кипели нешуточные страсти касательно того, что позволительно и что нет для того, кто желает вести жизнь, наиболее подобающую христианину. Полистав «Деяния апостолов», мы отыщем немало отголосков подобных споров. В самом деле, ни Христос, ни его ближайшие ученики не могли, а порой и не желали давать предписания по любому частному случаю. Разногласия вызывало буквально всё: нужно или нет объединять имущество, должны или не должны христиане питаться за одним столом, следует или не следует есть мясо, вынесенное на продажу жрецами очередного языческого божества.

Одним из таких неясных вопросов был и вопрос о мытье. Действительно, если присмотреться поближе, мы увидим, что христианство — единственная из авраамических религий, не касающаяся вопросов ритуальных омовений, которые и в иудаизме, и в исламе занимают немалое место. Сам Христос, как известно, оправдывал своих учеников, не вымывших руки перед едой, и нападал на фарисеев, упрекая их, что внешняя чистота сопутствует у них с внутренней грязью и лживостью[2]. Однако он же мыл ноги своим ученикам — дилемма, таким образом, становилась неразрешимой и по сути своей перекладывалась на каждого верующего в отдельности. В дальнейшем христианство пойдёт именно по этому пути: вопросы гигиены будут восприниматься как личный вопрос для совести каждого верующего, не имеющий ничего общего с обязательными требованиями нового учения.

Несколько упрощенный взгляд на вещи, характерный для старой советской школы, гласил, что-де, оказавшись наконец у власти, христианские епископы в первую очередь потребовали закрытия бань и Европа на многие века погрузилась во тьму и грязь. На самом деле ситуация, конечно же, была сложнее. Как мы видели, обсуждая грех чревоугодия, навязать обществу некую искусственную доктрину не представляется возможным. Реального успеха можно достичь лишь двумя способами: действуя грубой силой (это возможно, если война идёт против меньшинства населения — пример подобного представляет силовое подавление множества еретических сект) или улучив момент тяжёлого кризиса, когда подавленную и дезорганизованную массу легко убедить, что для умиротворения разгневанного божества требуется жестокое самоограничение, покаяние и т. д. Впрочем, как только беда минует, население рано или поздно начинает тяготиться навязанными ему правилами, и в скором времени всё возвращается на круги своя. Вспышку подобного религиозного психоза можно проследить во время знаменитой эпидемии Чёрной смерти, когда под влиянием фанатичных проповедников по всей Европе прошла волна еврейских погромов, психоз самобичевания и умерщвления плоти. Однако вовремя предпринятое противодействие со стороны светских и духовных властей и в особенности конец эпидемии остановили безумие. Изуверская секта флагеллантов исчезла так же, как и появилась.

Но вернёмся к нашим баням. Христианство сумело победить и утвердиться у власти именно благодаря своему умению приспособиться к существующим реалиям. Отвергалось лишь поклонение иным богам — и вот здесь адепты новой веры стояли насмерть. Остальное с теми или иными оговорками скорее принималось и, включившись в учение и культ, незаметно растворялось внутри. Бани в плане религиозном упрекнуть было не в чем, да и первые епископы — зачастую выходцы из зажиточных слоев населения, привыкшие к банным процедурам с детства, — не видели в них ничего предосудительного. Обратимся к фактам.

Видный писатель и теоретик богословия Тертуллиан Карфагенский (155/165—220/240), желая уверить языческое большинство в том, что новая религия никоим образом не покушается на привычные жизненные устои, писал в одном из своих сочинений, что «христиане отнюдь не гнушаются ни форумом, ни рыночной толпой, ни банями». Святой Августин, также представитель африканской общины, относился к баням как к само собой разумеющейся стороне обыденной жизни.

Естественно, ради воздержания от соблазна запрещались так называемые смешанные бани, где, по распространённому обычаю, мужчины и женщины мылись в общей парильне. До нашего времени дошёл резкий выговор, вынесенный епископом Карфагенским Киприаном некоей его прихожанке, не видевшей ничего запретного в подобном времяпровождении на том основании, что «единственным помышлением являет вымыть и освежить малое своё тело». Епископ резко ответствовал, что, не впадая в соблазн сама, она, тем не менее, способствует соблазну мужчин, пожирающих глазами её наготу.

Однако подобные случаи оставались единичными. Умный и осторожный Климент Александрийский (ок. 150 — ок. 215), вслед за многими иными церковными деятелями, даже позволял своим прихожанам открывать банные заведения; конечно же, с оговоркой, что оба пола будут мыться по отдельности. В своём сочинении «Педагог» (лат. Peadagogus) он специально оговаривает четыре причины для посещения бани, как то: чистоту тела, согревание, здоровье и, наконец, удовольствие. Христианам, по его мнению, мыться ради удовольствия было предосудительно; согрев также вызывал нарекания; однако женщинам можно и стоило посещать бани ради здоровья и чистоты, а мужчинам — исключительно ради здоровья. Обратим внимание на оговорку касательно удовольствия: к ней мы ещё вернёмся.

Св. Иоанн Златоуст (ок. 344 — ок. 407), в течение четырёх лет подвизавшийся в качестве ученика некоего отшельника, а затем два года проживший в пещере, постясь и предаваясь молитве, был вынужден вернуться в свой родной город Антиохию, когда слишком уж ревностное умерщвление плоти стало сказываться на его здоровье, и здесь среди прочего обратил на себя внимание горячим протестом против закрытия общественных бань. Сделал это император Феодосий, пожелавший таким образом наказать горожан за некую провинность. Иоанн заявил, что печётся о детях, стариках, больных и кормящих матерях, для которых подобное было слишком тяжёлым испытанием.

Более того, продолжая спорить с императором, в канун Пасхи Златоуст и сочувствовавшие ему священники устроили в банях торжественное действо с чтением Евангелия и крещением новообращённых, которое в те времена ещё совершалось посредством полного погружения в воду. Отправленный императором в ссылку, Златоуст более всего страдал из-за того, что сопровождавший его садистски настроенный чиновник запрещал ему мыться. Другое дело, что ради предохранения от соблазна тот же святой требовал чтобы над дверями банных заведений укреплялись кресты, а входящие в них осеняли себя крестным знамением. Обратим внимание и на этот момент.

Но всех перещеголял константинопольский иерарх Сисиний I, который, однажды будучи спрошенным: «Почему ты моешься дважды?[3]», — не без юмора ответил, что делать это трижды не получается никоим образом.

Таким образом, мы видим, что на раннем этапе существования христианства мнение святых отцов касательно бань можно было назвать скорее положительным или, по крайней мере, нейтральным. Посмотрим, что произошло позднее.

Рождение монашества и его отношение к мытью и баням

Мы с вами уже заметили, что бани вызывали у раннехристианских церковных деятелей двойственную реакцию. Признаваясь обыденной и даже необходимой гигиенической и медицинской процедурой, они одновременно вызывали опасливое к себе отношение как источник соблазна, разнеживающий и отнимающий волю. Ничего удивительного: точно таким же образом учителя молодой религии относились к нарядной одежде, еде и вину, внешней привлекательности — короче говоря, к любому «земному» удовольствию, могущему отвлечь адепта христианства от размышления, молитвы и служения Господу — занятий, по их мнению, много более важных, чем каждодневная суетность. Таким образом, бани органично вписались в общий ряд обыденных «соблазнов», опасных именно своей необходимостью. Принимая таковую, христианин должен был вовремя уметь остановиться у грани, преступить которую значило уподобить себя многоголосой языческой толпе.

Эта двойственность распространялась на весь материальный мир, начинаясь с самой телесной оболочки, в которую, по христианскому учению, заключена бессмертная душа. С одной стороны, эта оболочка представляла собой созданный Богом сосуд, храм, защитницу души от внешних опасностей, с другой — была запятнана первородным грехом и постоянно готова попасть в сети врага рода человеческого.

Для понимания дальнейшего заметим также, что с самого начала своего существования христианство (даже если брать исключительно его ортодоксию, оставив в стороне многочисленные «ереси»), никогда не представляло собой единого монолита. Эту религию отличала редкая дипломатичность и гибкость, что стало немалым подспорьем для его успеха в историческом плане. Устанавливая некий абсолютный «минимум» религии (вера в Христа, таинства, молитва, пост) — его «максимум» святые отцы всегда оставляли на совести каждого, вмешиваясь исключительно в том случае, если «новые» практики приобретали откровенно изуверский характер, или в той или иной мере компрометировали и подрывали церковную власть.

Мы все еще находимся в античности, идет IV век после рождения Христа. Святая Олимпиада, верная последовательница Иоанна Златоуста, юная красавица, родом из богатой и знатной семьи («словно бы созданная для удовольствий» по словам канадского автора Кэтрин Эшенбург) в 20 лет оставшись вдовой, всеми силами препятствует новому браку, на котором настаивает ее отец. Обоснование тому весьма простое: пожелай Христос для нее иной судьбы, он не призвал бы ее мужа столь рано. Впрочем, если верить ее Житию, даже будучи замужем Олимпиада чудесным образом оставалась девственна. Так или иначе, отрекшись от мира, она основала женский монастырь, и далее до конца дней, в грязном рубище, постоянно в слезах, она стоически отказывалась от мясной пищи и (как несложно догадаться) от мытья. Впрочем, будучи принуждена к тому болезнью (напомним еще раз, в то время бани воспринимались и как лечебная процедура), она время от времени позволяла себе окунуться в воду, но только в одиночестве, не снимая с себя рубашки.

IV век — время рождения монашества. Опять же удивляться нечему, одряхлевшая Римская империя на глазах расползается под ударами кочевых орд, в самом Вечном городе идет постоянная кровавая свара между сменяющими друг друга императорами и их приспешниками, ненасытный аппетит чиновников и государства теряет всякое представление о реальности, непомерные налоги, чиновничий произвол, право сильного, до боли знакомые нашему поколению признаки безвременья, в глазах отчаявшихся людей казались несомненными доказательствами близящегося конца света и торжества Антихриста. Ничего удивительного, что для спасения души (раз ничего более спасти казалось уже невозможно) самым верным средством полагалась жестокая аскеза. Если почитать хозяйственные документы того времени, мы увидим, что деревни буквально пустели, ремесла пришли в упадок, отчаявшиеся люди спасались бегством — к варварам, если от них можно было ждать к себе хотя бы минимума человеческого отношения, или же в леса, пустыни, необработанные или заброшенные земли, куда самопожирающая центральная власть распространиться просто не имела возможности.

Отшельники египетской пустыни — колыбели будущих монастырей, обрекали себя на самые суровые лишения во имя будущего блаженства. Порывая с семьей, отказываясь от всех удобств и удовольствий «цивилизованного» мира, они добровольно выбирали для себя жизнь, исполненную молитвы, созерцания и умервщления плоти, одним из способов которого стал пожизненный или многолетний отказ от мытья.

Эта практика носила специальное название аlousia и заключалась в наказании тела, посредством лишения его даже самого необходимого. История оставила нам немало примеров «служения» подобного рода, в глазах наших современников граничащего с фанатизмом, а порой — изуверством. Так Св. Иероним (ок. 340 — ок. 420 гг.) никогда не переступил порог бани, он же, одним из первых требуя от женщин-адептов пожизненной девственности, рекомендовал им (во избежание соблазна), питаться исключительно овощами и травами, полностью отказаться от вина, и конечно же, от горячих бань, вызывающих по его мнению плотское влечение. Впрочем, зловредность бань этим не ограничивалась, неистовый святой, запрещая девушкам любоваться данной им от природы красотой, требовал ни много ни мало, быть постоянно покрытыми грязью, приобретая подобным образом тошнотворный, отталкивающий вид; конечно же, во избежание.

Руководствуясь той же идеей, последовательница Иеронима — Св. Паула, основательница и руководитель Вифлеемского монастыря, поучала своих последовательниц, что «чистое тело и чистая одежда являют собой грязную душу.»

Еще дальше заходили многочисленные отшельники, затворники и фанатичные монахи, отвергавшие в принципе своем мытье и уход за телом. Единственной водой, которая по их мнению была достойна внимания была крестильная купель, в то время как обычный процесс мытья представлялся воплощением бессмысленной мирской суетности, глупости и тщеславия. Как известно, Святая Агнесса за всю свою сознательную жизнь (впрочем, весьма недолгую) не вымылась ни единого раза. Святой Годрик, англичанин, гордился тем, что весь путь из Англии до Иерусалима ни разу не вымылся и не переменил одежды. Но и этого ему казалось мало, всю дорогу он довольствовался трапезами из крошечного кусочка черствого ячменного хлеба и воды. Впрочем, вернувшись в свое уединенное жилище в дурхамских лесах, Годрик отнюдь не изменил своих привычек, годами не снимая с себя власяницу, в которой тучами кишели паразиты.

Трудное начало

Вопрос состоит в том, переступала ли alousia порог монастырей, и распространялась ли она в гуще населения? Забегая вперед, стоит сказать, что до конца этот вопрос еще далеко не ясен. Начало раннего средневековья, о котором нам сейчас предстоит говорить, знаменуется характерным недостатком письменных документов. Это касается не только бань, подобные же трудности испытывают исследователи изучающие, к примеру, земельные отношения того времени. Удивительного ничего нет, это время, когда Европу раз за разом буквально утюжили волны очередных варварских набегов. Потому, оставив по неоходимости этот вопрос открытым, постараемся сопоставить вместе то немногое, что у нас все же есть.

Мы находимся в V веке н. э. Святая Радегунда по примеру своих предшественников отвергает мытье, и в то же время по четвергам и субботам собственноручно моет головы бродягам и нищим, не забывая при этом выбрать у них из волос многочисленных паразитов. В уставах некоторых монастырей раннего Средневековья, обязательным требованием состояло, чтобы в подражание Христу, монахи приветствовали путников, предлагая им воду для мытья рук и ног, по субботам братии, в качестве гигиенической процедуры, полагалось обязательно окунаться в воду. Таким образом, аlousia, по крайней мере, в этих случаях, представлялась именно личным, строго добровольным выбором, который ни в коем случае не должен быть навязываться окружающим.

Порой встречается утверждение, будто духовенство той эпохи выступало против чистоты тела как таковой. Это не совсем верно, опасным представлялось разнеживание, смертный грех роскоши — Luxuria. Как и в прочих случаях, «правильным» способом действия представлялось мыться недолго, использовать для этого самые простые средства, и ни в коем случае не испытывать грешного удовольствия от пара и горячей воды. Подобное отношение к мытью мы видим в монастырском уставе Св. Бенедикта, сторонника, скажем так, уравновешенного подхода к религиозным вопросам. Действительно, в монастырях, находившихся под его попечением, бани полагались исключительно старым или больным монахам, и предписывались в качестве лечебного (общеукрепляющего) средства. Известная цитата, предписывающая правила поведения для для монастырской братии, целиком звучит следующим образом:

« Да будут бани предоставлены в пользование немощным, столь часто, сколь в том будет нужда. Здоровым же телесно и в особенности молодым по возрасту следует мыться как можно реже. »

Он же, впрочем, делал из правила одно забавное исключение. Молодым монахам, мучимым плотскими желаниями предписывалось принимать холодные ванны.

Ордена с более мягким режимом обязывали своих членов мыться три раза в года — на Пасху, Троицу и наконец, на Рождество. Этот обряд выглядел торжественно и солидно. Собравшись в капитуле, братия затем разделялась на группы, которые одна за другой следовали в банное помещение. Однако, наиболее благочестивые, сославшись свой обет, могли уклониться от мытья. Глостерские монахи сумели спроектировать и построить хитроумное инженерное сооружение из дерева и свинца, через которое вода под действием силы тяжести, подавалась в монастырскую баню, отстоявшую на несколько миль от источника. Через систему кранов и распределительны клапанов, ее можно было отвести в кухню, прачечную или каменные бассейны, где монахи имели обыкновение умываться перед едой. Монастырь Сен-Галь (IX век н. э.) располагал целой амфиладой банных помещений, связанных с дортуаром посредством коридора.

Не меньший разнобой видится в среде белого духовенства. Если Регенгард, бывший в течение более чем двадцати лет епископом Льежским, показал себя ярым противником мытья, епископ Бордосский Леонсий реконструировав античные термы, стал их не менее ярым посетителем. Да что там епископ, папа римский Формоз приказал построить для себя новые термы в античном стиле, на которые в 1688 году случайно наткнулся итальянец Джованни Чампини. По его описанию, вплоть до его времени от них прекрасно сохранился мраморный фасад, украшенный изображениями креста и звезды, а также именем владельца — FORMOSV. Внутри уцелели изображения Св. Петра, Св. Павла и наконец, Св. Ипполита. Как видите, ситуация очень далека от однозначности. Две тенденции боролись друг с другом, и какая наконец взяла верх (и взяла ли вообще?) на основании сохранившихся свидетельств ответить невозможно. Посмотрим теперь что происходило за воротами монастырей.

476 год н. э. Малолетний Ромул Августул отрекается от престола, Рим занят войсками Одоакра, и для историков начинается отсчет средневековой эры. Однако же, как не без юмора заметил французский историк Поль Негрие, жившим в те времена даже в голову не приходило, что проснувшись утром 5 сентября они уже оказались в новой эпохе. Они продолжали вести привычный для себя образ жизни — одним из неизменных атрибутов которого были термы. Накатывающие одна за другой волны кочевников — германцы и гунны, также прекрасно умели приспосабливаться к местным условиям, обращая награбленное себе на пользу, и в скором времени не хуже своих новых подданых наслаждаться купанием в горячей воде.

Известно, что гуннов Аттилы приохотил к баням некий неназванный по имени римский пленник. Король вестготов Аларих охотно пользовался услугами афинских бань, вандалы (вопреки приклеившемуся к ним образу разрушителей и варваров) вовсю наслаждались мраморными банями, отнятыми у римских граждан, не меньшую страсть к мытью испытывали и франки. Остготский король Теодорик в одном из своих писем специально останавливается на серных банях Падуи… короче, этот список можно еще продолжать.

Карл Великий, желавший быть «принцем ныряльщиком и королем пловцов» летом мылся и плавал в реке, не раз вызывая на состязание дворян из своей свиты, причем, по свидетельству его секретаря, никто так и не смог сравниться в этом искусстве с королем. Зимой, когда реки замерзали, водные процедуры переносились в горячие бани, причем король настолько высоко ценил это удовольствие, что даже в старости, мучимый приступами подагры, не желал прислушиваться к советам своего врача, запрещавшего ему банные процедуры. Дело дошло до того, что великий император жизнью поплатился за свое пристрастие: подхватив лихорадку после того, как разгоряченным вышел из бани на морозный воздух.

В течение как минимум следующих двухсот лет, древние римские термы, построенные в буквальном смысле на века, исправно обслуживали своих новых хозяев. Однако, всему приходит конец, монументальные сооружения из мрамора и гранита, с бассейнами, парильнями и сложной системой подачи воды, требовали для своего поддержания немало денежных и человеческих ресурсов. Подобную роскошь могла себе позволить империя, вольготно раскинувшаяся на большей части Европы и Ближнего Востока, но не пришедшие ей на смену, сравнительно бедные варварские королевства. Что происходит после этого времени, не в среде богатых и сильных, могущих позволить себе новые дорогие игрушки, но среди рядового населения города и деревни? Скудость сохранившихся документов не позволяет ответить на этот вопрос. По сути дела, все время от VII до XI века (момента рождения культуры этювов) занимает огромная дыра, которую при желании можно заполнить чем угодно. Ничего удивительного, что исследователи этого времени делают из немногих сохранившихся фактов прямо противоположные выводы. Так уже упоминавшийся Поль Негрие полагает, что постепенно слабея и затухая, традиция продолжала тянуться вплоть до Высокого Средневековья, тогда как пышные банные заведения попросту сменялись более грубыми и простыми, делавшимися, как это практиковалось и позднее, из дерева. Вполне может быть, но недоказуемо, так как дерево — материал в историческом плане очень нестойкий, и от этих гипотетических бань Раннего Средневековья ни одна, похоже, не уцелела до нашего времени. Прямо противоположная точка зрения, принадлежащая Доминик Лати утверждает, что традиция окончательно исчезает около этого времени, и в Европу, в том что касается гигиены, возвращается первобытная дикость. Окончательного ответа нет.

Распространялась ли alousia на низшие классы, находившиеся под сильным влиянием духовенства? У нас есть косвенные указания, на попытки «вразумить», «перевоспитать» мирян в монастырском духе, попытки, впрочем, раз за разом неизменно заканчивавшиеся крахом. Мы уже видели с вами, как многовековая бескомпромиссная борьба — Церковь против Еды закончилась безусловным торжеством последней. Точно также Св. Бернард горячо (и столь же безуспешно) протестовал против ношения яркого платья, полагая подобное суетным и отвлекающим от созерцания Божества. И в том и в другом случаи подобные идеи встречали отпор в среде самого духовного сословия, в то время как светское население относилось к ним с полным равнодушием, дежурно раскаиваясь в очередном грехе и продолжая жить привычной жизнью. Могло ли подобное произойти с банным вопросом? В принципе, ничего невозможного в этом нет, но в отсутствие прямых свидетельств, вопрос следует оставить открытым. Нужны дальнейшие исследования и поиски в архивах.

Единственным, пожалуй, знаменательным исключеним были горцы Испании. Но здесь нам представляется совершенно особый случай. Канадская исследовательница Катерина Эшенбург полагает здесь в какой-то мере вестготское влияние — для этой культуры было характерно отвращение к горячей ванне, способной «разнежить» воина и приохотить его к «женским» удовольствиям. Кроме того, культура бань, которая пышным цветом расцвела в мавританской Испании в умах фанатичных горцев прочно связывалась с исламом. Многочисленные изображения прославляли аскетических святых, сидящих (прошу прощения за неприятные подробности) в своем собственном дерьме, тяжелый запах немытого тела ассоциировался в умах теснимых христиан с «ароматом святости» (olor de santidad).

И наконец, особо стоит упомянуть евреев, достаточно многочисленных во французских городах того времени. Талмуд запрещает раввину селиться в городе, где нет бани. Другое дело, что христианам их религия запрещала мыться вместе с иудеями, да и последние не горели желанием погружаться в воду, залитую в таз рукой «неверного». Посему, еврейские кварталы располагали собственными банными заведениями и пользовались ими достаточно охотно. Религия не позволяла им делать иначе: Тора настаивает на непременном очищении в специальном сосуде (т. н. микве) для мужчины, осквернившего себя прикосновением к трупу, или пребыванию в доме, где находится мертвое тело. Оскверняющей полагалась также поллюция. Женщины становились нечистыми после начала менструации и также должны были подвергаться ритуальному очищению на седьмой день после ее окончания. Однако, стоит заметить, что в микву следует окунаться предварительно вымывшись в бане, чтобы между телом и ритуально очищающей его водой миквы не возникало ни малейшего препятствия. Таким образом, традиция сохранилась до настоящего времени.

Высокое Средневековье

Золотой век этювов

1000-й год. В трепете и молитве католическая Европа ожидает конца света, ведь известно что царство Христа предсказано было через тысячу лет после его первого явления. Монастыри пополняются желающими спастись в будущей катастрофе, и богатеют от бесчисленных приношений. Святые места переполнены богомольцами. На Пасху ожидается, что прогремят трубы Страшного Суда[4], но год заканчивается — и ничего не происходит.

Сказать, что средневековое общество испытало шок, значит ничего не сказать. Веками утверждавшееся мировоззрение предков просто перестало существовать. Религии был нанесен такой удар, от которого она уже не сможет оправиться. Конечно же, средневековое мироощущение и было и осталось христианским, но из религии раз и навсегда ушел тоскливый ужас, пресмыкательство слабого перед сильным, исчез червяк и раб, дрожавший перед волей свирепого божества. Вспышки католического фанатизма еще не раз дадут знать о себе — костры инквизиции, изуверские секты чумного времени, исступленное уничтожение нарядов и игральных костей во времена особо тяжелых военных поражений, но возврата к прежнему уже не будет.

Тонко чувствующий общественное мнение, политик и философ Сугерий провозгласил, что «Бог есть свет». XI век — время рождения готической архитектуры, легкой, едва ли не парящей в воздухе, вытеснившей собой мрачные низкие своды романских церквей. Это время расцвета рыцарской культуры, поэзии, музыки, время куртуазной любви. Вдруг оказалось, что можно быть добрым христианином, и не чураться земных удовольствий. Об умонастроениях времен Высокого Средневековья нам позволяет судить т. н. Ancrene Wisse — трактат, написанный по всей вероятности, доминиканским монахом в поучение затворницам, обитающим в кельях, по соседству с церковью.

« Мойтесь столь часто, сколь в том будет необходимость, мойте также свою одежду, ибо грязь никогда не была угодна Господу, ему любезны простота и бедность. »

Однако! До чего изменились времена. Годрик Английский, годами не мывшийся во имя веры, перевернулся бы в гробу!

Слово «этюв» (средн. фр. étuve, средн. англ. stewe) значит попросту «баня». Этимологически это понятие восходит, по-видимому, к позднелатинскому *tufus — «горячий пар»; в том или ином виде этот корень присутствует и в романских и в германских языках. Первые этювы появляются в том же XI веке. Об их происхождении нет полной ясности, чаще всего полагают, что мода на горячую паровую баню пришла с Востока вместе с рыцарями, возвращавшимися из первых Крестовых походов. Однако, подобная точка зрения далеко не бесспорна. Во-первых, совпадение по времени еще не значит общности происхождения(известная ошибка «вслед за этим — вследствие этого»). С другой стороны, сами приверженцы подобной точки зрения отмечают, что арабский или турецкий хаммам, ведущий свое происхождение от римских терм, достаточно резко отличается от этюва. По сути дела, восточная баня имеет вид просторного помещения, обогреваемого паром, который подается через специальные отверстия в стенах. Мытье и массаж выполняется специально обученным персоналом, причем клиенты ложатся на особые полки, расположенные вокруг центрального бассейна. Этот же последний служит для того чтобы охладить разгоряченное тело, и смыть с него пену.

Французский этюв с самого начала своего существования представлял собой кадку, или если угодно — лохань, горячей воды, в которой вольготно располагались до шести человек. Кадки для мытья как правило, были овальными или круглыми, и делались бондарями из плотно пригнанных между собой дубовых досок, скрепленных для прочности железными обручами. Над этювом зачастую возвышался тканый или деревянный балдахин, позволявший купальщикам отгородиться от любопытных взглядов, а заодно и устроить для себя уютное маленькое пространство, полное душистого банного пара.

Иной путь? Известно, что около 973 года, через Новгород, Псков и прочие северные земли, имевшие давнюю традицию торговых сношений с Западом, в германские земли пришла мода на русскую баню с полками, вениками и клубами горячего пара. На этой интересной моде, охватившей Саксонию и Богемию рассказывает, в частности, испанский еврей Ибрахим ибн Якуб, побывавший в этих местах с дипломатической миссией. В немецкой Библии Венцеслава (XV век) мы также видим изображения фривольного вида банщиц с деревянными кадушками и березовыми вениками, однако нет никаких доказательств, что «русская» мода пришла также во Францию, кроме того, разница в самом принципе мытья также бросается в глаза.

Внешнее заимствование, или все же — возрождение старинной традиции? Загадка и здесь допускает два решения.

Этювы строились как правило, по единому плану. На первом (чаще — полуподземном этаже) располагалась котельная, откуда по системе труб горячий пар подавался в собственно этюв, согревая и увлажняя воздух (порой для отопления использовали также хлебные или пирожные печи). На втором этаже, куда поднимались по внешней винтовой лестнице, располагались парная баня c особым отделением для состоятельных клиентов, больных и общим бассейном для простонародья, и в отдельном помещении — кадки для мытья. И наконец, на третьем — комнаты отдыха, где за отдельную плату можно было получить нагретые банные простыни и расположиться на широком диване, попивая горячее вино, и болтая с друзьями. Здесь же предлагали свои услуги массажисты и цирюльники и наконец, специалисты по эпиляции (надо сказать, что привычка полностью избавляться от волос на теле осталась, как видимо, неизменной с римских времен). Несколько позднее, на том же этаже появились и закрытые комнаты с кроватями, предназначенные для парочек, жаждущих уединения.

Ремесло банщика (или банщицы — среди держателей бань были и состоятельные горожанки), полагалось «вольным»; иными словами, любой, имеющий достаточно средств, мог открыть собственное заведение, при условии уплаты специального налога. Судя по всему, бани давали очень неплохой доход в городскую казну, об этом свидетельствует уже то, что они пользовались особым вниманием как духовных, так и светских феодалов, и, наряду с пекарнями и питейными заведениями, должны были находиться под прямым патронатом местного сеньора или городского магистрата. В согласии с местной властью устанавливались цены на посещение бань, причем повышать их можно было только в случае, если зима выдавалась особенно суровой, и вследствие того поднимались цены на топливо.

Надо сказать, что средневековые бани были достаточно демократичными заведениеми, где встречались все классы общества, за исключением, пожалуй, высшей аристократии, предпочитавшей мыться у себя дома. Посещение паровой бани стоило в среднем около 2 денье, за мытье в этюве следовало платить четыре, за этюв для двоих и последующий отдых цена поднималась до 12 серебряных денье. Много это было или мало по тогдашним временам? Для сравнения следует сказать, что буханка хлеба в начале XIV века стоила 1 денье, девушка-служанка, занимавшая едва ли не низшее положение среди ремесленного населения, получала 7 денье в сутки. Таким образом, можно сказать, что позволить себе раз в неделю, или даже раз в две недели посетить этюв мог практически каждый. В немецкоговорящих регионах существовал также обычай вознаграждать наемных работников специальной денежной суммой, предназначавшейся на поход в баню — Badegeld[5]. И наконец, самые бедные могли воспользоваться бесплатными банными днями, которые им обеспечивала городская или сеньориальная казна, за счет налогов, собираемых с владельцев этювов.

Едва появившись, этювы распространились во множестве. Известно, что в 1292 году в Париже, население которого составляло тогда 70 тыс. человек, работало 26 бань, крупнейшая из которых могла вместить одновременно до 6 тыс. человек. Тогда же парижские банщики объединились в собственный цех, во главе которого стояли трое[6] выборных старшин (prud’hommes), чьей задачей было следить за соблюдением общих правил цеха. Согласно этим правилам, в бани запрещено было впускать бродяг, воров, проституток, и прочих представителей городского дна, а также евреев[7] и прокаженных. За несоблюдение правила банщик навсегда терял право заниматься этим ремеслом. За меньшие прегрешения — как то попытку открыть свое заведение до рассвета или работать в празники или по воскресеньям, на банщика накладывался достаточно тяжелый штраф — 10 солей, из которых по одному полагалось каждому из четырех старшин, остальное поступало в городскую или сеньориальную казну. В Лондоне было 18 банных заведений, во Флоренции на нужды банщиков отдано было три улицы, превратившихся в сплошные ряды этювов. Уже с раннего утра специально нанятые крикуны дефилировали по улицам, зазывая клиентов мыться, уверяя, что их ждет душистая вода, мягкое мыло, горячие мягкие простыни и наконец — отличное вино вкупе с не менее искусно приготовленными закусками. О популярности бань свидетельствует уже то, что Людовик Святой должен был своим приказом дать разрешение на открытие новых бань, так как старые не могли вместить всех желающих. В баню принято было ходить с утра, надев для подобного случая легкое платье, впрочем сущестовало немало любителей проводить там ночи.

Высокое Средневековье было временем сибаритства и погони за жизненными удовольствиями. Горячую воду в банных лоханях зачастую принято было ароматизировать лепестками роз или кувшинок, ромашкой, донником, рябиной, жасмином, апельсиновым цветом, розмарином, пахучими кореньями, и наконец, духами, причем обновлять запасы трав и цветов полагалось каждую неделю. Известно также, что Карл Великий предпочитал венецианскую отдушку с запахом миндаля. Добавьте к этому нежное оливковое мыло с запахом мускуса и роз (в еще более дорогом варианте — мускуса и заморской гвоздики), и наконец, специально разогретые банные простыни или халаты — и перед вами образчик приятного времяпровождения средневекового щеголя или щеголихи. Кстати говоря, само слово «пеньюар» родом из XIII века. Вначале этот предмет одежды носил имя baignoire (то есть «банная простыня»), позднее заменившееся на «пеньюар» — халат для расчесывания.

В кадки с водой погружались совершенно нагими, впрочем — итальянский гуманист Поджо Браччолини в своих записках упоминает о забавной привычке состоятельных дам, которые даже в бане продолжали щеголять дорогими украшениями и порой и безупречным макияжем. Чтобы не испортить прически оба пола укутывали головы платками, придавая последним вид пышных тюрбанов. Впрочем, замужние дамы, от которых закон и обычай требовал не появляться на людях без головного убора, зачастую оставались в богатом геннине или бурелле.

Кроме того, во Франции в это время привился византийский, по всей видимости, обычай — есть и пить, одновременно нежась в горячей воде. Для этого прямо к банной лохани пододвигали столик. на котором банная прислуга выстраивала кубки и блюда. Если в лохани мылись несколько человек, зачастую поперек нее перебрасывалась широкая доска, на которой выставлялось угощение.

По всей видимости, на раннем этапе своего существования, этювы не имели особых входов или правил для разделения полов, мужчины и женщины мылись в одном помещении, зачастую в одной и той же кадке. Известно, что античность восхищалась красотой нагого тела, нагими изображали богов и богинь, нагими выступали атлеты на многочисленных состязаниях. Во времена раннего Средневековья под давлением церкви, разглядевшей в телесной открытости опасный соблазн, ведущий к смертельно опасному для христианина блуду, общественная мораль мало-помалу стала меняться. Известно, что уже в VIII веке пресеклась традиция шествий обнаженных людей, дефилировавших через город к месту, где им предстояло принять крещение. Но, как обычно то бывает, переломить устоявшиеся обычаи оказывалось исключительно сложным. Соглашаясь, что гулять нагим по улице или ходить в таком виде по дому неприлично, население средневековых деревень и городов не видело ничего предосудительного, или тем более стыдного в том, чтобы полностью обнажиться перед противоположным полом в бане. Более того, подобное поведение считалось обязательным, о чем свидетельствует один дошедший до нашего времени анекдот. Согласно ему, некий гонец прибыл ко двору короля английского, и узнав, что тот вместе с домочадцами находится в бане, разделся донага и вошел — повергнув в некое замешательство добропорядочное семейство, которое не мылось, а грелось у жарко натопленной банной печи.

Подобная простота нравов с неизбежностью вела к многочисленным любодеяниям, но обычай держался столь крепко, что изменить его был не в силах даже Людовик Святой. Ситуация доходила до того, что подобные встречи воспевались в рыцарских романах, так в известном произведении XIII века «О фиалке», принадлежащем перу Жербера де Монтрея, граф де Форес подкупает служанку своей возлюбленной, чтобы увидеть последнюю в бане нагой, после чего обоюдное чувство вспыхивает особенно ярко. Еще один роман — «Фламенка» рассказывает о юной красавице, которая скучая подле старого ревнивого мужа кладет глаз на красивого юношу, и чтобы удовлетворить свою страсть лжет супругу будто страдает некоей болезнью «исцелить каковую способна лишь горячая баня». Обманутый ревнивец приказывает банщику вычистить чаны, и закрыть баню для прочих посетителей кроме его жены и сопровождающих ее служанок и слуг. Однако хитрая женщина, оставив свою свиту мыться в свое удовольствие, ускользает к любовнику через подземный ход, ведущий из бани в стоящую по соседству гостиницу.

В 1464 году некая Жоанотт Сеньан, содержательница бани, была утоплена в реке Уш рукой палача за то, что — по утверждениям соседей, неизвестно, истинным или ложным, она превратила свое заведение в настоящий дом терпимости, где к услугам клиентов находился целый отряд девиц легкого поведения. Этот случай приходится на довольно позднюю эпоху, но, как можно судить по сохранившимся документам, репутация бань, впрочем как и римских терм уже за много лет до того все более падала, банные районы устойчиво ассоциировались в умах людей с развратом и разнузданностью. В этих условиях городские и сеньориальные власти наконец решились, и один город за другим стал законодательным порядком обязывать содержателей бань разделять мужчин и женщин, либо открывая свое заведение для тех и других по разным дням, либо разводя их по разным помещениям. 11 февраля 1399 года подобный закон принял парижский парламент. Отныне оба пола должны были мыться раздельно, и только мальчикам до 10 лет разрешалось сопровождать своих матерей в женское отделение. В Дижоне сходный ордонанс был публично объявлен 14 апреля 1410 года, при что, что для женщин отныне были открыты лишь бани принадлежащие де Руашу или банный отель де Мермет, в то время как для мужчин обслуживали мэтр Журано или мэтр Волан. За нарушение закона полагался штраф — особенно серьезный для монахов, которые будучи пойманы в компании двух замужних дам обязаны были платить 40 турских солей. 6 мая 1412 года закон несколько изменился — отныне женщины мылись по понедельникам и средам, мужчины — по вторникам и четвергам.

Впрочем, подобные ограничения рано или поздно выливались в фарс, никакие законы не могли остановить желающих «порезвиться», впрочем, как и банщников — как можно предположить, имевших от того неплохую прибыль. Так попытки разделить оба пола по разным помещениям привели к тому, что между мужским и женским отделениями стали устанавливать резную деревянную решетку, через которую можно было по-прежнему беспрепятственно разглядывать, а то и ощупывать друг друга. Попытки разделять по времени приводили и к более плачевным результатам. На эту тему сохранился любопытный парижский ордонанс, содержание которого интересно будет привести здесь.

« Да будет отныне положено парижским банщикам использовать свои заведения исключительно для мужчин или для женщин, как то каждый изберет сам для себя. Обратное же весьма отвратительно и непристойно, и повлечь за собой может весьма срамные и гибельные последствия, ибо мужчины привычны к тому, чтобы оставаться в бане с вечера, и далее укладываться там же спать, и там обретаться вплоть до позднего утра. Следующим же утром в сказанные этювы приходят дамы и по ошибке заходят порой в комнаты к мужчинам; кроме же названных, имеют обыкновение происходить вещи столь некрасивого свойства, о каковых будет зазорным даже писать. »

Порой бани открывали при монастырях, чтобы монахи и монахини могли бдительно следить за порядком. Каков получался результат, догадаться несложно. Существует немало гривуазных картинок (одна из самых известных — польского происхождения), где пара монахов моется в свое удовольствие, фамильярно обнимаясь с парой дебелых банщиц. Жажда земных удовольствий брала свое.

Средневековая бальнеология

Легенды об источнике вечной молодости пришли к нам из глубины веков. Уже Геродот в своей «Истории» упоминает об удивительном источнике, «чья вода имеет косистенцию столь нежного свойства, что все сущее, будь то дерево или предмет сколь угодно легкий, идет в нем камнем на дно». Этот таинственный источник, располагающийся где-то в Эфиопии, придает телу человека, пьющему из него особенную гладкость и блеск, «сходный с масляным» и возвращает молодость старикам. В «Романе об Александре», одиной из самых прославленных книг Средневековья, великий завоеватель по совету неких «ученых жрецов» обнаруживает в таинственной Стране Ста Источников уже не один, а целых три ключа обладающих сверхъестественной силой. Первый из них возвращает молодость («Ежели старик ста четырех лет от роду погрузится в один из них, он вынырнет наружу тридцатилетним», другой дарит человеку бессмертие («сами боги приказали ему явиться на поверхности земли, кто погрузится в его воды не вкусит смерти, но источник этот становится видимым единый раз в году») и наконец — источник, возвращающий к жизни умерших («кому случилось лицезреть, как гибнет друг, и способен доставить тело его к сказанному источнику, должен лишь задержаться на его берегу в течение четырех дней, обрызгивая водой мертвое тело, и на пятый день друг его вернется к жизни»)[8].

Но легенды легендами, а уже в древности люди прекрасно знали о целебных свойствах воды. Согласно воззрениям средневековых врачей, идеально здоровое тело должно было как можно дольше сохранять красоту и молодость; врачебные трактаты того времени причудливо смешивали воедино лечебные и косметические советы. Бани превращались в настоящие салоны красоты, где клиентов не только мыли, но и стригли, массируя им головы и тела пальцами, смоченными в оливковом масле.

Арно де Мондевилль, один из выдающихся французских медиков XIII века, которому мы обязаны скрупулезным перечислением отдушек для ванн, рекомендовал ради сохранения здоровья и молодости, погружаться в теплую чистую воду, обязательно ароматизированную травами или цветами не менее трех раз в неделю в апреле и мае. Делать это следовало обязательно натощак и оставаться в воде не менее часа. Вслед за тем клиенту или клиентке предстояло выпить немного травяного отвара — предшественника современного чая и наконец расслабиться на одной из банных кушеток. Горячие ванны в те времена были единственным средством лечения проказы, действительно — подобным образом удавалось несколько замедлить развитие болезни. Ваннами лечили лихорадку и жар, отголоски подобных идей обнаруживаются в многочисленных куртуазных романах, где хитрые жены ссылаются на лихорадку, чтобы подобным образом оказаться в бане, где их уже дожидается юный любовник.

И наконец, как то ни удивительно звучит для современного человека, европейские страны были в самом буквальном смысле покрыты сетью бальнеологических курортов, где вулканические, минеральные и серные источники возвращали молодость и силы больным, избавляли от бесплодия, ревматизма, желудочных и прочих заболеваний. Конечно, подобное путешествие было по карману далеко не каждому, но — как можно судить по сохранившимся документам, богатые и знатные денег для своего здоровья не жалели. По соседству с водолечебницами, как правило, возводился монастырь; монахам вменялось в обязанность следить за состоянием лечебных бань, источников и скважин, из которых добывалась вода для лечения, заботиться о высокопоставленных больных, и конечно же — следить за порядком. Здесь также обязан был присутствовать врач, назначавший каждому полагающийся ему курс, как то — когда и сколько выпить воды, какую соблюдать диету, когда и сколько прогуливаться и лежать, и наконец, сколько времени проводить в этюве, заполненном все той же специально подогретой или наоборот, прохладной целебной водой.

Чёрная Смерть и перелом эпох

1550 год. Возрождение. Новая мода на помады, пудры, ароматные порошки и частую перемену тонкого белья, мода — по происхождению своему итальянская буквально подчиняет себе Европу. В течение двух веков на континент опустится гигиеническая «ночь». Пышные купальни во дворцах аристократов не используются годами, от воды отказываются все — от короля до простолюдина, этювы закрыты, а кое-где и разрушены. Старинное пристрастие к многочасовому мытью в горячей ароматной воде, клубам горячего пара и разогретым банным простыням вызывает снисходительную улыбку, как синоним невежества и нецивилизованности. Любовь к воде сменяется любовью к чистому белью — которое, как полагается, способно впитать в себя все выделения тела. Принцы крови, проводя дни напролет в турнирах, скачках, охоте и балах по три раза в день меняют промокшие от пота рубашки и приказывают обтереть себя салфеткой, смоченной в душистом уксусе.

Пройдет два столетия, прежде чем вода сумеет вернуться в европейский быт. В Голландии победит революция, король Карл Английский лишится головы на эшафоте, минуют времена Вольтера и Руссо, начнет обучение в королевском лицее юный Максимилиан Робеспьер, и только тогда отвергнутое ранее мытье крайне медленно, шаг за шагом начнет завоевывать себе место в повседневности. Удивительно. Французы времен Короля-Солнце мнили себя носителями абсолютного вкуса, духовными наследниками античного гения — и в то же время годами не видели мыла и воды, щедро обтираясь и обливаясь духами, чтобы отбить запах нечистого тела. Что же произошло? Что виновно в этой без сомнения катастофической ломке устоявшихся нравов? Нам возразят, что шестнадцатый век, по устоявшейся классификации — это уже начало нашей технологической эпохи, имеющее с изучаемым нами временем не так уж много общего как с точки зрения технологии, так и общественных установлений. Это так, но корни странного на первый взгляд явления по всей видимости, лежат именно во временах Осени Средневековья.

Обратимся к фактам. 1411 год. Король Генрих V Английский приказывает закрыть бани в своей столице, официально признав улицы, где они располагались районом «красных фонарей», рассадником преступности и разврата. Заметим — это важно, что парламентарии специально оговаривают в своем решении, что никому не запрещено мыться у себя дома. Королевский указ, впрочем, спускается на тормозах, банные заведения продолжают принимать посетителей, но ситуация начинает постепенно меняться не в их пользу. Во Франции годом позднее разрушены бани в Фонтен-ле-Комт. Этювы постепенно приходят в упадок, количество посетителей сокращается, соответственно уменьшается их рентабельность. В Париже все банные заведения во второй половине XV века окончательно закрыты королевским указом. Эразм, упоминая в своих записках Роттердам, сокрушается, что этот город, когда-то славившийся своими банями, теперь не имеет ни одной.

Если говорить о частном быте, достаточно яркую его картину дает т. н. «Парижское домоводство» — пространное поучение богатого горожанина, чье имя не сохранилось — своей молодой жене. Останавливаясь на мельчайших деталях быта, в частности, на том, что пришедшему домой супругу жена обязана вымыть ноги и сменить грязные шоссы и башмаки на свежие, не содержится ни слова о банях или мытье. Встав утром достаточно совершить положенные молитвы и одеться. Белье в сундуках можно и нужно перетряхнуть и переложить пахучими травами, защищая его таким образом от моли и паразитов, — и ни слова о воде. Конечно, подобным умолчаниям можно найти множество объяснений, но сами по себе они достаточно симптоматичны.

Конечно же, окончательно традиция мытья никуда не исчезала. Продолжали действовать бальнеологические курорты, которые посетят в будущем даже придворные Короля-Солнце. Бани использовались как терапевтическое средство, для больных, которым, как говорится, хуже не будет, но есть надежда, что поможет. Через большие промежутки времени мыли детей, и наконец, мылись в том случае, когда грязь начинала откровенно бросаться в глаза.

  Сведения, дошедшие до нашего времени порой таят в себе интересные противоречия.

Франциск I, имея в своем распоряжении роскошные банные помещения (т. н. «красные комнаты» в замке Фонтенбло) никогда не переступал их порог, после его смерти эти помещения окончательно были превращены в гостиные залы. Его фаворитка, герцогиня д’Этамп превратила помещение, служившее ее предкам для мытья в конюшню, которая позднее перешла в распоряжение хозяев гостиницы «Саламандра». И в то же время, тот же Франциск I строит для нее же знаменитый Сосновый Грот, и это помещение продолжает использоваться для мытья при Генрихе II и Генрихе IV. Английский принц, будущий король Яков V, в молодости вертопрах и любитель женского пола, не мог отказать себе в удовольствии, спрятавшись в укромной нише подглядывать оттуда с помощью зеркала за купающимися дамами.

Что же произошло? Для объяснения этого на первый взгляд совершенно непонятного феномена в разное время предлагались разные теории. Пройдем их одну за другой.

Первое, самое простое предположение, состоит в том, что пудры, помады и особенно тонкое белье, пришедшее из Италии, отлично заметили собой мытье в том, что касается уничтожения неприятных запахов.

Как то часто бывает, самая очевидная мысль является и самой ошибочной. При подобной подаче вопроса путаются причина и следствие. Слабость подобной теории состоит в том, что пудра, помада и духи были прекрасно известны европейцам в течение многих веков, тонкое белье из шелка, а позднее, хлопка, было также распространено во времена Средневековья, и никому не приходило в голову отказываться от мытья. Другими словами, средства ухода за кожей не появились «вдруг», отвлекая на себя общее внимание; речь идет о внезапно проснувшейся моде на использование давным-давно известных средств, а мода эта уже сама по себе требует объяснений.

Резкое повышение цен на топливо (дрова и древесный уголь) сделали этювы нерентабельными.

Как говорил еще блаженной памяти Робер Артуа «голод существует только для оборванцев». Если для закрытия этювов, хотя и с большой натяжкой, можно привлечь подобное объяснение, совершенно неясно, что заставило всю Европу совершенно добровольно отказаться от мытья даже у себя дома. В самом деле, для высших аристократов, князей церкви и даже богатой городской верхушки, повышение цен на топливо вряд ли заставило бы отказаться от привычного образа жизни. Что касается бедняков, летом к их услугам всегда была ближайшая речка, зимой огонь все равно поддерживался в очаге, так как зимы во Франции далеко не мягкие. Наличие или же отсутствие над этим огнем ведра с водой для мытья никоим образом не могло изменить ситуацию.

В конце средневековой эры бани окончательно превратились в злачные места, и потому были закрыты.

Несомненно, как было уже сказано, этювы, как и римские термы, в достаточно скором времени после своего открытия стали пользоваться дурной славой. Предприимчивые владельцы превращали их в дома терпимости, в банях зачастую случались кражи, а порой и кровавые драки. Как уже было сказано выше, подобные соображения действительно влияли на королевские решения об ограничении доступа, а порой и полном закрытии этювов в том или ином городе. Но эта причина хотя и представляется достаточно значимой, не в состоянии объяснить полный отказ от мытья, продолжавшийся в течение двух веков.

Бани были закрыты, так как стали служить местом для политической пропаганды и сбора всех недовольных.

Так же несомненно, что политическую причину нельзя сбрасывать со счетов. XVI век был исключительно сложным временем. Из-под ног в буквальном смысле уходила земля — в течение тысяч лет бывшая главной опорой богатства и знатности, земельная собственность все больше проигрывала в производительности новоявленным торговым и ремесленным цехам. Старая аристократия агонизировала, пройдет не так уж много времени, как в начале в Голландии, а затем повсеместно в Западной Европе, третье сословие окончательно сломает старую систему феодальных привилегий. Однако, и эта причина, без сомнения сыгравшая свою роль, также искусственно отделяет закрытие этювов и отказ от мытья как такового, представляющиеся звеньями единой цепи.

Бани были закрыты, так как вызывали недовольство церковных иерархов.

Власть церкви в XVI веке достигает своего апогея, чтобы уже в скором времени пережить глобальный кризис. Это время истерической «охоты на ведьм», бесчинства инквизиции, политических убийств, совершенных руками иезуитов, лихорадочных попыток римских пап с помощью террора и насилия подавить Реформацию. Это время Лютера и Кальвина, Варфоломеевской ночи, фанатизма и скепсиса. Спору нет, влияние церковных кругов ни в коем случае не стоит забывать, говоря об этом вопросе. Но alousia к этому времени давно осталась в прошлом — пусть отдельные фанатики (на манер монаха-пройдохи из «Декамерона» Бокаччо, еще декларировали как непременную часть своей «праведности» многолетний отказ от мытья, политика господствующей церкви не пыталась навязать мирянам ничего подобного. Кроме того, характерный для Позднего Средневековья процесс «обмирщления» монастырей, приближения их быта к образу жизни, характерному для дворян, также исключал такую возможность. Если церковь в чем-то несомненно была ответственной за исчезновение культуры этювов, эта же мысль не приложима к тому, что касается отказа от мытья в целом.

Бани были закрыты как ненужные, так как количество пораженных инфекционными болезнями, в первую очередь, проказой, в конце Средневековой эры пошло на убыль.

А вот это объяснение стоит сразу же отбросить, как не соответствующее действительности. Бальнеологические курорты, как было уже сказано, продолжали функционировать, и доктора по-прежнему советовали погружение в воду как средство от многих болезней. Кроме того, оспа и в особенности чума продолжали опустошать Европу вплоть до самого последнего времени.

Бани были закрыты из страха, что через их посредство распространяются болезни, /в том числе сифилис/ и страшнейшая из них — чума.

Краткая история мыла

Одной из находок во время раскопок древнего Вавилона стали небольшие глиняные трубочки, датируемые 2800 г. до н. э. в которых сохранились остатки мыльной массы. Клинописная надпись, процарапанная на глине описывала рецепт, посредством которого изготавливалось содержимое: зола, проваренная в жире. Египтяне улучшили этот старинный рецепт, заменив животные жиры более нежными и приятными для кожи растительными. Если о вавилонском мыле неизвестно больше ничего, и можно только гадать, как и зачем его использовали в хозяйстве, для Египта вопросов нет. Это было основное средство для мытья тела и волос.

Распространено мнение, что мыло упоминается также в Ветхом Завете (книги Иеримии и Малахии), однако, в новейшее время исследователи склоняются к тому, что речь скорее идет о поташе или возможно, соде. Зато с достоверностью установлено, что первое твердое мыло — родоначальник всех его сортов, существующих до нынешнего времени, стало изготовлятья в сирийском городе Алеппо около 2 тыс. лет до н. э. Алеппские (или халебские) мыльные кубики делались на основе оливкового масла и соды, к которым для придания окончательному продукту приятного запаха добавлялась экстракт из плодов лавра. Древний способ его получения в неизменном виде дожил до нашего времени. В ноябре из оливок выжимали масло, готовую смесь кипятили в течение 24 часов, затем полученное вязкое тесто раскатывали, разрезали на куски нужной величины и сушили в течение 9-10 месяцев. Халебское мыло, мягкое, с приятным запахом, не раздражало даже самую чувствительную кожу, и с успехом помогало от укусов насекомых, и будучи помещенным в шкафы или сундуки, отпугивало моль[9].

В античной Греции мыла, по всей видимости, не знали; римляне для очищения тела предпочитали использовать смешанный с жиром песок, который затем соскребали с кожи с помощью специальных скребков — стригилей. Однако, восточное мыло по-видимому, также постепенно вошло в обиход, о чем свидетельствует найденная среди руин древних Помпей лавка мыловара, в которой даже сохранились окаменевшие от времени куски готовой продукции[10].

Плиний Старший (II век н. э.) приписывает галлам умение изготовлять твердое или жидкое мыло из козьего жира, смешанного с золой, высоко ценилось также германское мыло. Однако, использовали его вначале для окрашивания волос в рыжий цвет, и для косметических целей. Впрочем, существует и точка зрения, что в этом древним галлам помогли финикийцы, появившиеся на их земле около 600 лет до н. э. Постепенно мыло стало применяться для мытья тела и стирки одежды. Его примитивный способ изготовления постепенно заменился более совершенным: когда золу предварительно смешивали с водой и обожженой известью, и лишь затем добавляли жир[11]. Стоит также заметить, что кроме собственно мыла в ход также шли сукновальная глина, кора некоторых деревьев и наконец — мыльнянка, в изобилии растущая по берегам рек. Отвар корня этого растения (известного также как «мыльный корень» способен отстирывать даже тончайший батист или шелк, не портя цвета и фактуры ткани. Известно, что мыльнянка была в ходу вплоть до конца средневековой эры, о чем свидетельствует ее изображение в «Большом часослове Анны Бретонской» (начало XVI в.)

Сохранился рецепт простейшего мыла из жира и золы, называемого также черным или зольным мылом, самого дешевого и самого распространенного в средневековую эпоху. Для его изготовления потребуется

5 л дождевой воды

2 кг древесной золы (желательно — дубовой)

500 г топленого бычьего сала

И наконец, одно яйцо.

Для начала возьмите сито, желательно, чтобы просеивающая часть представляла собой кусок марли, или по крайней мере, была покрыта марлей внутри. Равномерно распределите по ней золу, и медленно вливайте воду, давая ей по каплям просачиваться в стоящий под ситом сосуд, время от времени помешивая золу, чтобы предупредить образование комков. Будьте осторожны! Получившаяся жидкость (щелок) обладает очень сильной щелочной реакцией, и способна серьезно повредить металл. Посему вам потребуется посуда, стойкая к коррозии. Полученная жидкость — это щелок, собственно та часть мыла, что будет растворять грязь и жир. На получение щелока уйдет около 4 с половиной часов — ну что же, в Средние века никто никуда не спешил. На небольшом огне медленно выпаривайте щелок, добиваясь чтобы он стал очень концентрированным и едким. Проверяется степень концентрации с помощью яйца. Отлив немного жидкости и дав ей остыть, осторожно опустите в нее яйцо. Если оно плавает на поверхности, не погружаяьс глубоко, варка закончена. Эта часть займет около 2 часов. Затем осторожно добавьте бычье сало, время от времени помешивая деревянной ложкой на длинной ручке, добиваясь чтобы жидкость была совершенно однородна. Через полчаса или около того, на поверхности мыла появится белая пена, и жидкость начнет подниматься к краям, как это делает обычно кипящее молоко. Энергично размешайте жидкость, добившись таким образом ее оседания, и варите еще 15 минут. Степень готовности мыла определите простым тестом: в сосуд с кипятком отлейте немного мыла. Если оно равномерно распределится в воде, образовав туманное «облачко», мыло готово. Теперь его можно разлить по формам, которые представляли из себя в старину небольшие деревянные ящики, выстланные изнутри полотном, способным впитать в себя излишки жира. Сушить мыло требуется около 24 часов, затем затвердевшую массу, похожую по консистенции на воск, можно разрезать на куски желаемого размера и формы. Затем продолжайте сушку при комнатной температуре. Минимальный срок до готовности — 3 недели, но желательно продолжить его до 6 месяцев[12].

Исследователи расходятся между собой, использовалось ли зольное мыло для стирки одежды или для мытья тела, но в том, что оно находилось во всеобщем употреблении, сомнений нет. По цене и по сравнительной простоте изготовления он был доступен любому мало-мальски зажиточному крестьянину. Известно, что на побережье вместо животного в ход шел рыбий или даже китовый жир. Тяжелые бруски зольного мыла — черные, белые или грязно-серые — в зависимости от исходного сырья, не отличались слишком приятным запахом, но исправно делали свое дело.

Французский Юг — страна оливкового масла, потому местным умельцам несложно было понять и скопировать (а возможно, и заново изобрести) рецепт оливкового мыла, во многом схожего с алеппским. Предположительно, в IX в. н. э. в Марселе появились первые мыловарни[13], и то, что эта далеко не дешевая продукция пользовалась спросом, представляет собой косвенное доказательство, что традиция мытья не терялась окончательно — пусть даже в среде образованных высших классов. Самое забавное состоит в том, что марсельское мыло продолжает сохранять свою популярность вплоть до нашего времени. Янтарно-желтые или молочно-белые куски марсельского мыла изготовлялись из соды, добытой из золы морских водорослей и оливкового масла, кроме собственно мытья его можно было использовать для окрашивания шелка[14]

В XII в. н. э., в Испании началось производство т. н. кастильского мыла, также делавшегося на основе оливкового масла. Для придания своей продукции особого оттенка, местные умельцы подкрашивали ее протосульфатом железа, что давало придавало поверхности мыльного кубика вид красного мрамора с тонкими прожилками. На разломе или срезе такое мыло давало зеленовато-мраморный оттенок, который под воздействием кислорода постепенно окрашивался вновь в ярко-алый цвет; существовали, впрочем, и сливочно-белые его разновидности[15]. Кастильское мыло, однако, не сумело выдержать конкуренции с марсельским, и к концу средневековой эры постепенно отошло на второй план. Также не смогли угнаться за провансальскими умельцами англичане и венецианцы, начавшие производство мыла в своих странах.

Но, пожалуй, вершиной средневековой мысли в этом направлении следует назвать мягкое туалетное мыло с запахом мускуса и роз. Его рецепт, к сожалению, неполный, дошел до нашего времени. Стоит привести его целиком.

« Для изготовления мускусного мыла, в дни, когда стоит летняя жара или солнце обретается в Раке, возьмите две доли щелока, именуемого капиталь[16], и и поместите его в сосуд из камня или же свинца, после чего добавьте туда же одну долю топленого оленьего жира, и все хорошо смешайте воедино, после чего на IX суток оставьте настаиваться на солнце, в течение дня часто помешивая деревянной палочкой, ночью же оставляя как есть, и при том следите, чтобы смесь не попала под дождь. По истечении сказанного времени выньте сказанный жир из сказанного же щелока, и поместите его в сосуд из камня или же фаянса, и в таковом состоянии оставьте на год, по истечение же такового года, выньте сказанное мыло наружу и разрежьте его на мелкие кусочки, каковые поместите в фаянсовый сосуд и залейте искусно приготовленной розовой водой, затем поместив над огнем, помешивайте его палочкой вплоть до того времени, когда оно станет на вид словно белый крем, затем возьмите драхму[17] мускуса, и розовой воды, поместите в сосуд, каковой затем вынесете на солнце, и держите вплоть до того времени, как мускус растворится и окончательно исчезнет. Затем полученную воду влейте в мыло, каковое затем снимите с огня. Затем перелейте полученное в чистый стеклянный сосуд и пользуйтесь как в том будет необходимость. Сказанное же мыло будет весьма приятным и душистым. »

Другой вариант того же рецепта выглядел следующим образом:

« Чтобы изготовить сказанное мыло иным способом, возьмите VI фунтов щелока, изготовленного из золы называемой клавель[18], смешанной с известью, каковой щелок должен быть наилучшего качества, затем добавьте к нему II фунта загодя изготовленного мыла, растопленного на огне. Названное мыло поместие в названный же щелок, помешивая, как о том упомянуто было ранее, после чего поместите смесь на солнце, где ей следует оставаться в течение сорока дней, вплоть до того времени, как мыло окончательно смешается со щелоком. Затем добавьте к нему смесь из розовой воды с мускусом, дабы придать таковому мылу приятный запах, и продолжайте держать его на солнце, помешивая время от времени. После того же, как у вас получится доброе мыло, поместите таковое в ступку и разомните с розовой водой, затем возьмите четыре зерна мускуса, каковой получен был от виверы, и сорок зерен чистого мускуса, каковые зерна растворите в горячей розовой воде. Смешайте все ингредиенты воедино, и в результате получите весьма доброе и душистое мыло. »

Действительно, до чего же диким и некультурным было это Средневековье!

Источник: cont

  • 20 января 2017 г., 8:08:00 MSK
  • 0 комментариев
  • 4 566 просмотров
0 комментариев